Большой
Толмачевский
переулок
Более древнее название - Николаевская улица, по церкви Николы в Толмачах. Название свое получил от Толмацкой слободы, находившейся здесь в XVII веке. В этой небольшой иноземной слободе жили толмачи (устные переводчики), работавшие на торгово-дипломатической службе. Церковь Николы в Толмачах - слободской центр.
Первое упоминание о деревянной "церкви Великого Чудотворца Николы, да в
пределе Иван Предтечъ, что за Москвою-рекою в Толмачах" содержится в
Приходской книге Патриаршего приказа за 1625 год. Каменный храм был возведен
в 1697 году "гостем" (фактически почетным гражданином) прихожанином церкви
Воскресения в Кадашах Лонгином Кондратьевичем Добрыниным.
В это время главный престол стал Сошествия Святаго Духа, а Никольский перенесли в однобокую трапезную. (Однако только с 1697 по 1770 год церковь в деловых бумагах и книгах именовалась "Сошественскою", а затем ее опять стали прописывать "Николаевскою", во многом потому, что в устах народа она оставалась Николаевскою). Приход храма был невелик: в 1722 году в нем насчитывалось 37 дворов.
Впоследствии храм неоднократно перестраивали при участии и на средства прихожан. В 1770 году на средства купца 1-й гильдии И.М.Демидова его вдовой был сооружен в трапезной Покровский придел.
При пожаре Москвы 1812 года церковь не пострадала, а послужила надежным убежищем людям, спасавшимся от дыма и огня, поскольку дома прихожан выгорели во всей округе. Богослужений в храме не велось пять месяцев, с момента вступления неприятеля в Москву. Имущество церковное осталось целым, его скрыли под полом.
Дом № 3. Этот красивый особняк можно назвать жемчужиной не только Большого Толмачевского переулка, но и всего Замоскворечья. Расположившись в уютном и тихом месте, он украшает переулок.
Это здание возникло в восемнадцатом столетии. Первыми владельцами были Аммос Прокофьевич Демидов (представитель известного рода уральских промышленников) и его супруга - Анна Никифоровна, в девичестве Вяземская (в то время браки между знатью и богатыми простолюдинами потихонечку уже входили в норму).
Ближе к концу столетия здание переходит к Елизавете Загряжской - тете Наталии Гончаровой, затем к купцу Илье Кошинину, а в середине позапрошлого столетия его владелицей становится Мария Федоровна Соллогуб, урожденная Самарина, невестка писателя В. Соллогуба и сестра славянофила Ю. Самарина. Б.Н. Чичерин вспоминал о ней: "И ум, и сердце, и характер, все в ней было превосходно. Она имела самаринский тип, волосы рыжеватые, лицо умное, приятное. Образование она получила отличное и, когда хотела, умела вести блестящий светский разговор, приправленный свойственным ей юмором и иронией, однако без всякой едкости и язвительности. Но обыкновенный ее разговор был серьезный; ум был твердый, ясный и основательный".
Мария Федоровна была дамой светской и держала нечто наподобие литературного салона. Историк С.М. Соловьев писал: "Вспоминается мне большой, просторный дом, - барский оазис среди купеческого Замоскворечья, - против Николы, что в Толмачах, близ Ордынки". Именно там частенько проходили популярные в то время диспуты между славянофилами и западниками.
Самым известным из участников салона был Юрий Федорович Самарин. Тот же Чичерин сообщал о нем: "Это был, бесспорно, человек совершенно из ряду вон выходящий. Необыкновенная сила ума, железная воля, неутомимая способность к работе, соединенная с даром слова и с блестящим талантом писателя, наконец, самый чистый и возвышенный характер, все в нем соединялось, чтобы сделать из него одного из самых крупных деятелей как на литературном, так и на общественном поприще".
Самарину приходилось несладко - он, с одной стороны, был приверженцем славянофильства, а с другой же - ратовал за такую очевидную прозападную акцию, как освобождение крестьян от крепостной зависимости. Из-за этого сидения на двух стульях у Юрия Федоровича случались жизненные сложности. Многие даже опасались, что Самарина "забаллотируют" в Английском клубе. Этого, однако, не произошло. Одоевский писал: " Юрий Самарин прошел блистательно. Лишь 1 черный".
В восьмидесятые годы девятнадцатого века дом заняла Шестая казенная гимназия. Она слыла одним из самых жестких учреждений того типа. Писатель Иван Шмелев, в ней обучавшийся, писал: "Одиннадцати лет я поступил в гимназию. Здесь меня точно прихлопнуло. Меня подавили холод и сушь. Это самая тяжелая пора в моей жизни - первые годы в гимназии. Тяжело говорить. Холодные сухие люди. Слезы. Много слез ночью и днем, много страха".
В советское время здесь естественным образом расположилась советская
школа (точнее говоря, она стала наследницей гимназии, многие старые
преподаватели так же, как при царизме, проводили тут уроки и даже продолжали
жить в старых, привычных флигелях бывшей усадьбы). Затем - детский сад,
спецшкола ВВС и, наконец, библиотека. Но для москвичей это владение все время
было ценно в первую очередь литой решеткой. Именно ею восторгались, именно
из-за нее иной раз возникали и волнения.
Путеводитель 1917 года сообщал: "Замечательна великолепная ограда: столбы ее украшены чугунными литыми плитами, на которых изображены виноградные гроздья; промежутки между столбами заняты литой же, красивого рисунка решеткой. Прекрасны и ворота с ажурным верхом. К сожалению, все это испорчено густой серой окраской; еще несколько лет тому назад литье было черное и выделялось очень красиво".
А вот путеводитель 1924 года: "У дома единственная в своем роде высокая литая чугунная решетка, запутанные узоры которой закрашены малярами". Ни о Демидове, ни о Самарине в обеих книгах не было ни слова. А между тем, Демидовы - выходцы их тульских кузнецов, основатели уральских литейных заводов при Петре Первом, прославились многими делами на ниве просвещения, благотворительности и меценатства. Их достойными представителями основан Демидовский лицей в Ярославле, учреждена Демидовская премия Петербургской Академии наук за выдающиеся научные достижения (ныне возрожденная в Российской академии) и предвосхитившая Нобелевскую… Но самым "якиманским" из них можно считать имя Прокофия Акинфиевича Демидова.
Он увековечен на великолепном портрете работы Левицкого в Третьяковской галерее. Барин в домашнем халате, добродушнее не бывает, при садовой лейке на фоне цветников и силуэта московского Воспитательного дома вдали… Здесь все не случайно, как всегда у этого славного портретиста.
Пренебрегая фамильным горнозаводческим делом, Прокофий Демидов
успешно избавился от доли заводского наследства и еще более успешно проживал
состояние. В 1756 году он выстроил роскошно отделанный каменный дом в своем
владении Нескучное, купленном на имя жены близ Калужской дороги на высоком
москворецком берегу. Позднее этот трехэтажный дом в 29 покоев перестроился в
Нескучный дворец - один из адресов нашего издания (ныне Ленинский проспект,
14, президиум Российской Академии наук).
По обычаю многих богачей-чудаков того времени Прокофий Демидов сочетал в себе хлебосольного самодура и щедрого мецената, не чуждого нравов просвещения и патернализма. О причудах урало-сибирского толстосума ходили легенды. Он мог послать вместо себя на званый обед в своей золоченой карете увесистую свинью. Обещал щедрую награду тому, кто пролежит целый год на спине. Передразнивая светскую моду носить очки, нацепил их на сонмы кошек, собак, кроликов и обезьян, населявших его дворец…
В то же время проявлял недюжинную любознательность и интерес к просвещению. Вокруг дома активно обустраивалась усадьба. Усилиями сотен копателей речной крутояр превратился ниспадающим амфитеатром к пруду в пятиярусный сад с каменными оранжереями, крольчатниками и птичниками. Сад населился привычными и экзотическими деревьями и растениями - их каталог насчитывал свыше 4 тысяч названий. Демидовский ботанический сад с полным основанием считался лучшим в России и одним из богатейших в Европе. (На месте сада сегодня - Зеленый театр Парка имени Горького). Страсть к живой природе проявилась и в увлечении пчеловодством. Он стал автором назидательного трактата "Об уходе за пчелами".
Поддерживая затеянную императрицей Екатериной II учебную и воспитательную реформу, дабы под контролем государства вырастить в России "новую породу" образованных и законопослушных подданных, Порфирий Демидов стал одним из основных "спонсоров" российского просвещения. Только на благотворительные цели он израсходовал гигантскую по тем временам сумму в 4 миллиона рублей. Из них более миллиона было пожертвовано на постройку знаменитого Воспитательного дома для детей-подкидышей. Здесь в госпитальном отделении даже разрешалось анонимно рожать внебрачных детей для передачи на казенное воспитание. Воспитанники "Сиро-питательного" дома становились ремесленниками, фабричными рабочими, горничными. Ценя экономическое образование, Прокофий Демидов инициировал создание на свои деньги первого в России Коммерческого училища для купеческих сыновей. Но и это не все. Объект его щедрости поднимается выше - до Московского университета, где он учреждает первые именные стипендии для студентов. И дарит университету бесценное учебное пособие - гербарий из 4500 видов растений вместе с обширной библиотекой. К сожалению, этот дар погиб в московских пожарах 1812 года. Купив для университета дом, Прокофий предлагал построить для него новое здание на Воробьевых горах. Как будто смотрел на два века вперед, когда осуществилась эта идея.
Даже тяжба братьев Прокофия, Григория и Никиты за наследство не помешала им объединиться в покровительстве Московскому университету. В год основания они подарили ему 13 тысяч рублей и богатейший "минералогический кабинет Геккеля", купленный их отцом Акинфием Демидовым во Фрайберге.
Екатерина II высоко ценила щедрого мецената, даже несмотря на нанесенную ей обиду. В ответ на просьбу ссудить императрице денег, магнат заявил посланцу: "Ни гроша не дам тому, кто может меня высечь!" Но в итоге все же "поделился", хоть и негласно. Ценя такой характер и его деяния, царица приказала еще при его жизни отчеканить памятную медаль в честь Прокофия Демидова с надписью: "Блаженство Ваше". А уже в наши дни Международный Демидовский фонд учредил Почетный знак "Прокофий Акинфиевич Демидов "За благотворительность и меценатство"".
Он умер в ноябре 1786 года и похоронен в Донском монастыре, где тоже увековечен - большим белокаменным надгробьем.
Дом № 7. В 1817 году этот дом принадлежал подпоручице Екатерине Сергеевне Лобковой. Усадьба состояла тогда из двух жилых помещений. Когда усадьба стала принадлежать почетному гражданину Алексею Алексеевичу Медынцеву (с 1852 года), тогда в обоих жилых домах были устроены квартиры.
С 1861 года новые хозяева - московские и ейские купцы 1-й гильдии Лука и Матвей Лосевы. Братья Лосевы торговали чаем, сахаром и мануфактурным товаром в Старом Гостином дворе под фирмой "Л. и М. Братья Лосевы". В 1863 году братья Лосевы переделали фасад здания согласно вкусам того времени.
